Все Борисоглебские новости в Твиттере
Главная Борисоглеб литературный Литература Алёша и Света. Рассказ. Сергей Щербаков



Архив голосования

Архив голосования

Случайная статья

«Высокий уровень жизни, новые рабочие места!». Открытое письмо жителей п. Борисоглебский, сотрудников ОАО СХП «Вощажниково» землякам

Уважаемые земляки, жители Северного жилого района! 

Мы хорошо понимаем вашу обеспокоенность по поводу решения администрации Борисоглебского муниципального района о выделении участков земли на третьей и четвертой линий вашего микрорайона...

Система Orphus
Яндекс.Метрика Яндекс цитирования
Алёша и Света. Рассказ. Сергей Щербаков Печать
( 3 Голосов )
Борисоглеб литературный - Литература
12.12.2017 16:10

20171212АЛЕША И СВЕТА

Рассказ

Сергей Щербаков

Как говорят водители, поймал я колесом гвоздь. Пришлось ехать в автомастерскую. Мужики здесь почти как в бане: травят анекдоты, спорят о политике, конечно, про женщин не забывают и матерятся без удержу… А новый слесарь Алексей, чинивший мою машину, резко от всех отличался. В общем веселье не участвовал, на соленые шутки в свой адрес и бровью не поводил. Вспомнился Пришвин: «Человека невозможно унизить, если он сам не унизится». Я почувствовал в Алексее родственную душу: мне тоже было здесь скучно, душно… Потом узнал, что он воевал в Чечне, и понял, почему при знакомстве вспомнились строки из песни: «Стоит над горою Алеша, в Болгарии русский солдат…» Алеша - солдат из Чечни.

При встречах с Алексеем я всегда разговаривал с ним. Однажды прямо спросил: «Веруешь ли в Бога?» Алеша ответил уклончиво: «Кто на войне побывал, тот не может быть неверующим». Мне очень хотелось развеять его постоянную грусть. Я рассказывал, что настоящая жизнь не только на войне, что у нас в Борисоглебе она прекрасна - надо только прилепиться душой к монастырю, пройти в Иринарховском крестном ходе, и тогда можно очутиться в Борисоглебском лете.

Я делился с ним драгоценными камушками Борисоглебского лета: именно в Иринарховском крестном ходе уразумел, что если бы после возвращения из армии исполнил просьбу мамы, посидел первый вечер в семейном кругу, а с друзьями - на следующий день, то моя жизнь пошла бы прямо, прекрасно. Но я побежал сразу к друзьям и столько потом нагрешил, накуролесил - не приведи никому, Господи! В Борисоглебском лете я узнал наконец, какое это счастье - исполнять просьбы матери… Но Алешу и эти драгоценности не обрадовали. Я понял почему. Он же не сказал: «Я верю в Бога», а повторил известную истину: кто воевал, тот не может быть неверующим.

Потом Алеша вообще куда-то пропал. Однажды я смотрел новости из Чечни и даже вскочил со стула от радости: на экране возле боевой машины пехоты стоял мой подопечный. Журналист задал ему всего один вопрос: «Террористы хорошо воюют?» Алеша ответил: «Хорошо, но мы - лучше». Мелькнул на экране на несколько секунд, и всё. Словно только затем, чтобы я успокоился: жив мой Алеша; более того - он наконец-то в своей стихии. Впервые увидал на его лице улыбку. Но война закончилась, и Алеша вернулся в Борисоглеб; снова тосковал, не мог найти себе места. Однажды встретил его в монастыре, но спешил он не на службу в храм, а, как многие невоцерковленные борисоглебцы, сокращал путь - входил в северные Сергиевские ворота, а в южные Сретенские выходил. Сквозил мимо. Выглядел мой подопечный угрюмо, и вином от него попахивало. Потому, когда он спросил денег взаймы, я не дал, хотя было это неимоверно трудно: Алеша из тех людей, которым даже как-то стыдно отказывать, как-то это не по-мужски мелко. Он это знал и удивленно глянул на меня.

В последний раз наши пути пересеклись возле его дома, напротив монастыря. Тень от высокой стены монастырской падает вечером на Алешины окна. Знаю: даже тень эта благодатна. Мой друг поэт Костя Васильев, тоже живший рядом с монастырем, всегда категорически отказывался переступать порог храма, а за несколько дней до смерти ноги сами привели его в монастырь. Был он крепко выпивши, зайти в храм святых страстотерпцев Бориса и Глеба у него не хватило духа, но, сидя на ступенях, Костя пообещал наместнику монастыря игумену Иоанну: «Я приду, приду…» И вскоре после гибели явился во сне матери и попросил передать в монастырь густо исписанный листок. Конечно, это было Костино покаяние, просьба к матери, близким: молиться за упокой его души. Такова благодатная сень монастырская: Бог разрешил ему явиться… Костя пришел…

Алеша уже садился в свою «Оку», но, заметив меня, остановился. Я сразу начал объяснять, почему не дал тогда денег, но он поднял раскрытую ладонь к плечу: мол, это лишнее. В двух словах рассказал, что у него все наладилось, что работает теперь в Ярославле. Я догадался, почему наладилось: наконец по своему военному призванию устроился. Алеша кивнул как-то уклончиво. Стало понятно: не в армии устроился, а где-нибудь в охране у какого-то ярославского богатея, - но уточнять не стал. Надо было бы, сам рассказал. Только мелькнуло в голове, что это все же не за Родину воевать; что там, где большие деньги, всегда грязь… Но сказал я другое: «Алеша, у меня новая книга вышла. Правда, тут о Боге много… будешь ли читать?» На этот раз он не стал повторять известные истины, а ответил прямо: «Это хорошо - я теперь в храм хожу». На прощание - единственный раз в жизни - крепко по-мужски обнялись.

Сколько потом времени пролетело, я не помню: может, несколько месяцев, может, год… Как-то в сентябре звонким солнечным деньком бабьего лета шли с Маришей по Борисоглебу, любовались осенним золотом, особенно кленовым. В начале прошлого века Есенин погрустил: «Клен ты мой опавший…» Да, ничего нет краше осеннего клена. Даже на земле пятипалые его листья долго не утрачивают свою красоту. На моей родине в Забайкалье кленов нет, и в детстве меня поражало, что на деревьях осенние листья так прекрасны, а на земле они такие жалкие, с ржавыми и черными пятнами. Сказал об этом Марише. Она живо откликнулась: «Летом листья и сами деревья сливаются в одно зеленое, а осенью каждый лист, каждое дерево видно в отдельности… Потому что перед смертью?» Я сначала не согласился, дескать, какая смерть, когда такая красота. А потом понял: Мариша права. Золотом осени Бог напоминает нам, что люди, как листья: пока они на дереве в небо стремятся - они прекрасны. И зазвучала в сердце строка из стиха моего друга Евгения Юшина:

Но черный лист грустит о всех,

В реке холодной проплывая...

Да, с Отцом Небесным - мы живы, прекрасны, как листья на дереве…

Возле Алешиного дома в палисаднике какая-то женщина копалась в земле. Увидав меня, разогнулась, взглянула так выразительно, что я догадался: она меня знает и хочет что-то сказать. Но почему-то не решилась, и мы прошли мимо. Я предположил, что это Алешина мама. Рассказал жене о наших встречах с ним. Мариша, конечно, удивилась, даже опечалилась, что я не остановился.

Невольно вспомнил последнюю встречу с Валентином Григорьевичем Распутиным в Союзе писателей России. Он разговаривал с известным критиком Николаем Михайловичем Сергованцевым, но, увидав меня, взглянул так же выразительно, как эта женщина. При всей своей сдержанности Валентин Григорьевич даже подался немного в мою сторону, но я почему-то прошел мимо. Теперь очень жалею об этом: что-то великий русский писатель хотел сказать мне… Когда Союз писателей выдвинул на Шукшинскую премию меня и Николая Дорошенко, Распутин одобрил: «Достойные люди». А у него слова на вес золота!

О встрече с женщиной я успокоил Маришу: «На обратном пути непременно поговорю с ней». Так и вышло: она всё еще копалась в палисаднике: «Да, я Алешина мама. Я вас знаю - у нас ваша книга есть». Спросил про Алешу. Начав говорить, она вдруг стала задыхаться, едва смогла вымолвить: «Алеши больше нет… Машина в Ростове сбила». Немного успокоившись, с горечью рассказала, что машина протащила его метров двадцать, что женщина, сидевшая за рулем, скорее всего открутится от тюрьмы… Я подумал, что мама Алешина неверующая, - для верующего другое важно: успел ли перед гибелью исповедовать свои грехи, причаститься Тела и Крови Христовых, дела, Богом возложенные, довершить… Так и оказалось: на мое предложение помолиться в монастыре, чтобы утешить душу (я видел: от боли у нее заходится сердце - еле слова выдавливала), Алешина мама покачала головой: «Я не верю». Я не стал ее уговаривать, но на прощание всё же обмолвился: «Я подам в монастыре сорокоуст об усопшем рабе Божием воине Алексии и, наверное, напишу о нем». Видимо, откликнувшись на мои последние слова, она печально произнесла: «Он часто меня спрашивал: мама, ну почему я такой? А что я могла ему ответить? Я не знаю». Я тоже не мог понять, почему Алеша погиб так нелепо. Ведь он уцелел в горах Кавказа! К Спасителю пришел! Могу только предположить, что Всемилостивый просто спас Алешу, забрал к Себе, пока он ничего страшного не натворил - у богатых много грязи… Может быть, может быть… А что еще? Я тоже не знаю, один Бог ведает.

Недели через две шел я полевой дорогой от нашей деревеньки Старово-Смолино в село Сабурово. Все эти дни Алеша не выходил у меня из головы. С тоской глядел я на голые пустые поля, на голое пасмурное небо, на голые деревья. Только затухающие костры берез еще грели душу. Но скоро и они догорят, и придет зима. Совсем тоскливо стало. Вдруг слышу над моей головой пронзительное курлы - словно кто-то зовет на помощь. Поднял глаза вверх - одинокий журавль. Силясь догнать свой далеко улетевший клин, отчаянно машет крылами. Перекрестил бедолагу троекратно: «Господи, сохрани его, пусть он долетит». Я всегда крещу перелетных птиц и молю Бога, чтобы они долетели. От одной мысли, сколько им надо морей преодолеть, сколько бурь, душа от жалости обмирает. С перелетными птицами есть у людей таинственная связь, только теперь редко кто ее чувствует. Еще в моем детстве отец, уже не встававший с кровати, часто просил поставить на патефоне песню «Летят перелетные птицы ушедшее лето искать…»; мама же тихонько вытирала слезы: «Не хочет Антоша от нас улетать…»

Всем, кто видит перелетных птиц, нестерпимо хочется, чтобы они долетали. Словно без этого жить нам нельзя. Мариша моя однажды даже удивилась: «Как ты их всегда видишь?!» Я ответил: «Я их жду…» Но чаще их сначала слышишь: журавлиное курлы, гусиное га-га-га, а потом уже ищешь глазами. Осенью я постоянно прислушиваюсь к небу: не летят ли мои дорогие, любимые, бесценные?.. Вспоминаю отца… и пою: «Летят перелетные птицы в осенней дали голубой, летят они в жаркие страны, а я остаюся с тобой. А я остаюся с тобою, родная моя сторона…»

Провожая взглядом журавля, подумал: Бог вложил ему в сердце, чтобы он курлыкнул надо мной, - Всеведущий знал, что я его перекрещу и с помощью Божией несчастный долетит. И Алеша, как этот одинокий журавль, отставший от своего «клина» воинского, сложившего головы в горах Кавказа и на русских полях, заросших всяким «чертополохом», «курлыкнул» надо мной. Подал я сорокоуст об упокоении его бессмертной души и каждый день молюсь за него с земными поклонами. Мать у него неверующая, отца нет. Некому за него у Бога просить, чтобы он долетел до Рая. А Алеша - русский солдат, проливавший свою кровь за Россию-матушку! Не мог Всесправедливейший допустить, чтобы никто за него не молился. Алеша за Родину хорошо воевал! И, пролетая надо мной, курлыкнул…

***

Догорели костры берез, и пришла зима. Сердце мое забарахлило. Иногда словно гвоздь в него втыкали. Поехал на починку в борисоглебскую поликлинику. Здесь при встрече в коридоре обыкновенно спрашивают: «А ты чего тут?» Спрошенный начинает виновато оправдываться… Как истинный борисоглебец, я тоже теперь спрашиваю и тоже не расстраиваюсь, что очереди большие, а вступаю с кем-нибудь в обстоятельный неспешный разговор.

В процедурной встретила новая медсестра Света. С улыбкой, ласково встретила - сразу настроение поднялось. Уколы делает так, что не чувствуешь. Лекарство вводит не торопясь, плавно. В отличие от некоторых своих коллег, ворчащих, что вены тугие, она уверила, что веночки у меня хорошие. Как-то подумал: «Прекрасная кому-то жена достанется». Спросил: «Света, жених у тебя есть?» Она просто рассиялась: «Есть. В армии служит. Сто три дня ему осталось». Я был потрясен: не месяцы, а дни до возвращения считает…

Потом не только в поликлинике, но даже с другой стороны улицы вместо «здравствуй» я всегда спрашивал Свету: «Сколько еще осталось?» Она радостно: «Семьдесят пять… тридцать два… семнадцать…»

Когда «дни» закончились, я забеспокоился: многим девушкам очень нравятся вернувшиеся со службы бравые солдаты - как бы Светиного жениха тоже не закружили… Она дни считала, а он… Не выдержал я - наведался в поликлинику. Подопечную свою не застал, но узнал, что всё слава Богу: Света с Володей сыграли свадьбу.

Через несколько месяцев снова попал к ней на уколы: «Всё, Света, дни уже не считаешь?» Она опустила счастливые глаза: «Я теперь другие дни считаю». Понял: Света понесла под сердцем плод. Обрадовался вместе с ней. Жаль, не доживу до тех пор, когда ее дочь начнет «дни» считать… Иногда я прошу: «Господи, пусть у нас на Руси солдаты верно Родине служат, как мой Алеша служил, а их верные невесты, как моя Света, дни считают… И всё у нас будет прекрасно…»

Сергей Щербаков

Август-ноябрь 2017 г.,

дер. Старово-Смолино

7 декабря 2017 г.

Источник


Похожие статьи:

 
ОБЯЗАТЕЛЬНО поделись ссылкой с другими!

Добавить комментарий

Будьте корректны, не допускайте перехода на личности, грубость, нецензурные выражения.

Защитный код
Обновить